Статья преподавателя ОЦАД протоиерея Андрея Милкина посвящена комплексному исследованию взаимоотношений Российской духовной миссии в Китае с советской дипломатией в период радикальных исторических перемен 1917–1935 гг. и изменения статуса православного присутствия в Китае после революционных потрясений в России, когда Миссия перестала получать государственную поддержку и была вынуждена адаптироваться к новым условиям существования. Детально исследуется дипломатический манёвр советского правительства, стремившегося разорвать связи с дореволюционными институтами, и предпринимавшего попытки передачи имущества Российской духовной миссии Советскому Союзу. Особое внимание уделяется сопротивлению этим действиям начальника Миссии, доказывавшего неправомерность подобных притязаний.

Статья подчёркивает влияние внутренней нестабильности в Китае, вызванной японским вторжением и междоусобицами, на сохранение самостоятельности канонических церковных учреждений в Китае. В статье рассматриваются эволюция взаимоотношений православных учреждений в Китае с советскими дипломатическими органами, особенности адаптации Православия в Китае к новым политическим реалиям и последствия дипломатических инициатив Советского Союза для судьбы православного присутствия в Китае.

До конца XIX в. Православие в Китае было представлено Российской духовной миссией [1] — первым по времени образования среди всех русских духовных миссий заграничным церковным учреждением, начавшим свою деятельность в 1715 г. [2]. Вплоть до подписания Тяньцзинского (1858 г.) и Пекинского (1860 г.) трактатов между Российской и Цинской империями и назначения в Пекин полномочного дипломатического представителя в ранге министра-резидента (1860 г.), она находилась в совместном ведении Святейшего Правительствующего Синода и Азиатского департамента Министерства иностранных дел, не только осуществляя просветительскую и пастырскую деятельность среди местного населения, но и исполняя политико-дипломатические функции. Вместе с тем, вопреки самому названию этого учреждения, официальный Петербург совсем не поощрял его усилий в распространении христианства в Китае, что стало возможным после подписания Тяньцзинского трактата. По словам С. А. Андреевой, «Российское правительство, считая миссионерскую деятельность православного духовенства в Китае не слишком перспективной и даже опасной, стремилось поставить её под свой контроль, а все усилия направляло на развитие политических и экономических связей с Цинской империей» [3].

С 1896 по 1931 гг. главой 18‑й Миссии был архимандрит (с 1902 г. — епископ, с 1921 г. — архиепископ, с 1928 г. — митрополит) Иннокентий (Фигуровский). Его взаимоотношения с внешнеполитическим ведомством Российской империи безоблачными не были никогда. Российские посланники стремились ограничить миссионерскую активность главы церковного представительства, обращая его внимание на главную, по их мнению, цель существования Миссии — попечение об албазинцах [4] и духовное окормление уже весьма многочисленной к тому времени русской паствы в Китае, прежде всего в Маньчжурии — территории строительства и обслуживания Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД).

В предреволюционные годы взаимоотношения начальника Миссии и дипломатического ведомства Российской Империи перешли в открытую конфронтацию. Как пишет С. Г. Андреева: «конфликт между епископом Иннокентием (Фигуровским) и российскими дипломатическими представителями в Пекине принял хронический характер и нашёл отражение даже в широкой печати в России» [5].

Временное правительство, пришедшее к власти в России в феврале 1917 г., заявило, как пишет Н. А. Самойлов, «о признании всех договоров и соглашений, заключённых в предшествующий период между царской Россией и Китаем (как во времена Цинской империи, так и в период Китайской Республики)» [6]. Для Духовной миссии это имело особое значение, так как правовые основания её деятельности были установлены целым рядом двусторонних российско-китайских договоров, соблюдение которых гарантировало её неприкосновенность и возможность осуществления обширных миссионерских задач.

Большевики, установившие своё правление в октябре 1917 г., прибегали к совсем иным методам в области дипломатии. Для Страны Советов религиозная политика не была частью геополитической стратегии, и Русская Православная Церковь вместе с её заграничными учреждениями стала рассматриваться как нежелательный элемент в новом мировом порядке. Сразу после прихода большевиков к власти советское правительство прекратило поддержку Русской духовной миссии в Китае, равно как и всех остальных зарубежных религиозных учреждений, которые оно воспринимало как инструмент имперской политики, что отражало общую тенденцию тотальной секуляризации общественной жизни в рамках реализации «Декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви», принятого Советом народных комиссаров 20 января (2 февраля) 1918 г.

Вместе с тем правительство большевиков остро нуждалось в международном признании, в том числе со стороны своего крупнейшего соседа — Китая. Одним из первых шагов к установлению отношений, разрушенных Октябрьской революцией, стало изданное 25 июля 1919 г. Советом народных комиссаров РСФСР «Обращение к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая» [7], так называемая «Первая декларация Карахана». В этом документе открыто заявлялось об отказе от всех тайных соглашений с Китаем и претензий на возмещение ущерба, нанесённого российским учреждениям в Китае во время восстания ихэтуаней в 1900 г. — выплаты «боксёрской контрибуции». Всё это было частью общей линии на ослабление позиций старой русской элиты в Азии, как светской, так и церковной. Декларация провозглашала отказ от какой‑либо прямой или косвенной поддержки проживающих на территории Китая бывших российских подданных, в том числе священнослужителей: «Советское правительство уничтожает все особые привилегии, все фактории русских купцов на китайской земле. Ни один русский чиновник, поп и миссионер не смеет вмешиваться в китайские дела» [8]. Здесь просматривается желание советского руководства дистанцироваться от любых институтов, в том числе религиозных, которые могли бы ассоциироваться с «царским режимом» или конкурировать с новой властью.

Позже, в 1920 г., последовало «Обращение Правительства РСФСР к Правительству Китайской Республики» [9] («Вторая декларация Карахана»), которое, как и первое, несмотря на первоначальное неприятие со стороны китайских властей, воспринималось как значимый сигнал о смене вектора внешней политики.

26 ноября (9 декабря) 1917 г. народный комиссар по иностранным делам Л. Д. Троцкий своим приказом уволил с государственной службы всех дипломатов, отказавшихся сотрудничать с новой властью. В их число попал и последний посланник Российской империи в Китае князь Н. А. Кудашев, который, впрочем, послания и приказы Троцкого попросту игнорировал и продолжал исполнять свои обязанности [10]. Назначенный правительством большевиков в качестве полномочного представителя А. Н. Вознесенский в Пекине принят не был, и, поскольку прежний посланник, полномочия которого китайские власти продолжали признавать, представлял уже несуществующее государство, в российско-китайских отношениях наступило время дипломатической неопределённости. Однако, с 1920 г., на фоне укрепления власти большевиков, китайское правительство стало искать пути к установлению отношений между двумя странами. В качестве одного из шагов в этом направлении с 22 сентября оно отказалось впредь признавать дипломатические полномочия как самого князя Кудашева, так и остальных сотрудников дипломатической миссии и в течение трёх месяцев закрыло российские консульства на территории Китая.

Советская сторона также предпринимала усилия по установлению дипломатических отношений с Китаем, для чего в октябре 1921 г. в Пекин был отправлен А. К. Пайкес, который до этой командировки дипломатической работой не занимался, а в июне 1922 г. его сменил назначенный полпредом А. А. Иоффе, ближайший соратник и последователь Л. Д. Троцкого, разделявший его концепцию «перманентной революции». Как пишет Д. И. Герасимов, он «на протяжении всего своего пребывания в Китае отстаивал „революционный подход“ к решению проблем отношений с Китаем» [11], вследствие чего также не преуспел на дипломатическом поприще, слишком глубоко погрузившись в интриги в китайских правительственных и военных кругах. О его прибытии в Российской духовной миссии знали и весьма опасались, что приезд такого лица в Китай может помочь активно действовавшим в России обновленцам распространить своё влияние на православные приходы в этой стране. Архиепископ Иннокентий (Фигуровский) сетовал в это время в письме председателю Высшего Русского Церковного Управления заграницей митрополиту Антонию (Храповицкому): «Сюда ожидают посланника Иоффе и тогда начнутся для нас скорбные дни. Антонин [Грановский] [12] вероятно протянет свои руки и на нашу Миссию, а может быть даже назначит и нового Начальника Миссии, но это пока в области предположений и догадок; тем не менее думаем принять некоторые оборонительные меры» [13].

Одной из таких мер стало обращение владыки Иннокентия в посольство Франции с просьбой о принятии Миссии под покровительство этого государства. В письме митрополиту Антонию (Храповицкому) от 20 ноября 1921 г. он писал: «Протекторат Франции нам крайне необходим, так как большевики не выносят внеземельности нашей Миссии» [14]. Скорее всего, до Пекина доходили сведения о том, что большевики покровительствуют обновленцам в их противодействии Патриаршей Церкви, и начальник Миссии был вправе ожидать возможной кооперации советских дипломатов и обновленцев по её захвату.

Однако, именно с 1922 г. во внешней политике советского правительства стали проявляться прагматические мотивы. С А. А. Иоффе полемизировал Л. М. Карахан: «мы сейчас вступили в такой период нашего внешнего положения, когда каждая пядь советской земли и каждый советский рубль должны быть предметом нашего особого внимания, и мы без серьёзной борьбы не можем уступить другим державам ни одного реального блага» [15]. Исправлять дипломатические неудачи в Китае пришлось самому Л. М. Карахану, который был направлен в Пекин в сентябре 1923 г. на замену своему предшественнику. Результатом деятельности Карахана стало подписанное 31 мая 1924 г. им и китайским министром иностранных дел Веллингтоном Ку (Гу Вейцзюнем) «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом ССР и Китайской Республикой» [16]. Это Соглашение имело глубокие последствия для статуса, имущественных прав и дальнейшего существования Российской духовной миссии в Китае и сыграло ключевую роль в её судьбе.

Одно из центральных положений Соглашения заключалось в признании СССР владельцем всех недвижимых объектов и земельных участков, ранее принадлежавших Российской империи, включая имущество Российской духовной миссии: «Правительство Китайской Республики соглашается принять нужные меры для передачи Правительству Союза Советских Социалистических Республик помещения миссии и консульских зданий, ранее принадлежавших царскому правительству» (Статья 1) [17]. Это означало, что Миссия могла потерять всё своё имущество, которое переходило под прямой контроль Советского государства. Она выводилась за рамки правового поля и лишалась самой возможности существования: правительству СССР она была совершенно не нужна.

Однако, уже через несколько дней Л. М. Карахан в письме от 3 июня наркому иностранных дел Г. В. Чичерину был вынужден констатировать, что в вопросе имущества Миссии им была сделана серьёзная уступка китайцам. Действительно, Л. М. Карахан сам себя загнал в ловушку: Советский Союз вряд ли мог «считать себя законным наследником духовной миссии, которая была самостоятельным юридическим лицом на территории Китая и… в качестве такого самостоятельного юридического лица получила некоторые права на существование и на деятельность здесь, в Китае» [18], кроме того, Карахан чётко сознавал, что «иностранные правительства и иностранные граждане не имеют права частной собственности на землю в Китае на основании внутреннего китайского законодательства» [19]. Разумеется, в Китае существовали иностранные концессии, однако СССР, подписав Соглашение, сам отказался от всяких прав экстерриториальности (Статья 12) [20], что являлось условием организации концессий на территории Китая [21]. Нужно отметить, что пункт об имуществе Миссии появился в Соглашении благодаря настойчивости советского полпреда. Одним из важных положений, которые при обсуждении договора отстаивал предшественник Веллингтона Ку министр иностранных дел Китайской Республики Ван Чжэнтин, было то, что передача имущества Русской Церкви в Китае советскому правительству недопустима [22].

Детали изъятия собственности Миссии в пользу Советского правительства, как следовало из Соглашения, должны были обсуждаться на совместной советско-китайской конференции. Эта конференция была созвана лишь через год и работала с 25 мая 1925 г., по 26 июня 1926 г., но, будучи прерванной, вопрос об имуществе Духовной миссии рассмотреть не успела. Сам Л. М. Карахан считал упомянутую в Соглашении конференцию лишь формальным мероприятием и всячески затягивал её созыв, на котором настаивала китайская сторона. Однако, как писал архиепископ Иннокентий в письме митрополиту Антонию от 29 марта 1925 г., хотя Карахан «несколько раз побуждал своими нотами министерство иностранных дел к скорейшей передаче наших владений в его распоряжение, но министерство твердо повторяло один и тот же ответ, что этот вопрос должен быть рассмотрен на конференции» [23]. Несмотря на то, что точка в этом вопросе, казалось бы, не была поставлена, положения об имуществе Российской духовной миссии в Китае, зафиксированные в Соглашении 1924 г., заложили мину под правовые основания самого её существования. Последствия этого шага неоднократно будут становиться предметом споров как внутри Миссии, так и на межгосударственном уровне вплоть до ликвидации самого этого учреждения Русской Православной Церкви в Китае в 1954 г. Нужно отметить, что подписанное Караханом и Веллингтоном Ку Соглашение получило негативную оценку со стороны русских эмигрантов, в основном сосредоточенных в Маньчжурии, которых оно впрямую касалось. Как пишет М. В. Кротова, «„уступки“ Карахана, которыми он, по мнению эмигрантов, „купил признание Китая“, ущемляли русские интересы и ставили русское дело в Северной Маньчжурии в положение „безнадежности“» [24].

Начальник Миссии архиепископ Иннокентий отдавал себе отчёт в том, что дальнейшая её деятельность полностью зависела от разрешения китайских властей, для которых она становилась своего рода камнем преткновения в отношениях между странами. Перед ним стояла сложная задача доказать, что Российской духовная миссия в Китае к тому времени представляла собой не правительственную, а религиозную структуру, а, значит, и её многочисленная разнообразная собственность имеет негосударственное происхождение. Критически относясь к личности последнего Всероссийского императора, архиепископ Иннокентий не признавал и Советской власти как таковой, и СССР как государства, что позволяло ему заявлять об отсутствии у Москвы права вмешиваться в интересы Духовной миссии. Как пишет В. Г. Дацышен, он «доказал китайским властям, что правопреемником Церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство» [25]. Он настаивал, что право Миссии владеть своим имуществом основано на двусторонних русско-китайских договорах XVIII–XX вв. и не может быть отменено соглашением, заключённым Китаем с субъектом, не обладающим континуитетом по отношению к Русскому царству и Российской империи.

Именно тогда, в 1924 г. архиепископ Иннокентий впервые заявил, что «Р[усская] Д[уховная] М[иссия] именуется теперь Китайская православная церковь (Чжунго дунчжэн-цзяо ху[э]й [中国东正教会])» [26], т. е. предложил рассматривать это каноническое подразделение Русской Православной Церкви уже как внутреннее китайское религиозное учреждение.

В результате острота вопроса на довольно длительное время была снята, кроме того, вследствие обострения политической обстановки в Китае в 1926–1927 гг. в результате начавшегося конфликта на КВЖД, военного переворота, организованного Чан Кайши и разрыва 14 декабря 1927 г. недавно и с таким трудом установленных дипломатических отношений между Китайской Республикой и СССР, Советскому правительству было совсем не до миссийского имущества.

Лишившись всякой поддержки из России, как церковной, так и государственной, архиереи Китая обратили свой взор к формировавшейся в те же самые годы Русской Православной Церкви заграницей. Ещё при жизни Святейшего Патриарха Тихона Высшее Церковное Управление за границей в 1922 г. создало Харбинскую епархию на территории Маньчжурии [27] и принимало решения о хиротонии архиереев на Дальний Восток [28], а сменивший его Временный Заграничный Архиерейский Синод учредил Дальневосточное областное церковное управление [29] и объединил русские епархии в Китае, до того самостоятельные [30].

В рассматриваемый период китайское правительство не предпринимало активных действий по изъятию собственности Российской духовной миссии и передачи её советским представителям, в том числе по соображениям безопасности. Как писал архиепископ Иннокентий митрополиту Антонию 29 марта 1925 г., «в течение года многое разъяснилось, и китайцы поняли, что для них не улыбается перспектива иметь в недрах своей страны советских агентов» [31]. Вместе с тем, такого рода попытки со стороны советских дипломатов всё же предпринимались. Очевидцы свидетельствовали: «Епископ не пропустил в ворота миссии секретаря посольства Иванова, и возникла борьба относительно имущества миссии…» [32]. Специалист по истории Китая Г. В. Мелихов, родившийся в Харбине в 1930 г., так описывал твёрдость владыки в отстаивании церковных интересов: «Мало кто знает, каких усилий стоило начальнику Миссии, архиепископу Иннокентию, отстоять свое родное детище. Мне рассказывали, что архиепископ категорически отказывался покинуть Миссию и поставил в известность важнейших иностранных посланников в Китае, что он не признает советско-китайского соглашения о Миссии, что сам он не уйдет из ее стен…» [33]. Как писал сам владыка в уже цитированном нами письме митрополиту Антонию, «[китайцы] едва-ли с легким сердцем передадут наше имение Карахану. Мы решили твердо отстаивать свое имение и уступить только грубому насилию, и ни в каком случае не давать добровольного согласия на передачу имущества, а драгоценности и документы мы своевременно передали на сохранение в надежные руки» [34]. Помимо поддержки китайских властей, сохранению status quo Миссии способствовал и протекторат, который в ответ на просьбу её начальника предоставила Франция, о чём пишет С. Н. Баконина [35].

Иной была ситуация с храмами Маньчжурии. В одном из отчётов Харбинской епархии, направленном в 1928 г. в Сремские Карловцы, было сказано следующее: «Китайские Власти в О. Р. В. П. [36] по отношению к русской эмиграции руководствуются вообще прежде всего законоположениями Китайской Республики и отчасти Сводом Законов Российской Империи. Исходя из этих законоположений, они допускают деятельность Правящего Архиепископа и настоятелей церквей, признавая их за юридические лица и считаются только с ними в церковных делах» [37]. Церковное имущество, находившееся здесь, к Российской духовной миссии отношения не имело (за исключением двух её подворий — в городе Харбине и посёлке Маньчжурии), и под действие Соглашения 1924 г. не попадало, к тому же с 1926–1927 г. советское влияние в зоне КВЖД сокращалось, а позиции Православной Церкви, представленной здесь учреждённой в 1922 г. Харбинской епархией, наоборот, усиливались, несмотря на то, что в 1924 г. был упразднён церковный отдел Управления КВЖД, из штатов железной дороги были исключены все лица духовного звания, местные церкви были лишены пособий, а Закон Божий был признан необязательным предметом преподавания в школах КВЖД [38]. Епископ Нестор (Анисимов) свидетельствовал: «Среди молящихся детей в Харбине вы увидите многих советских детей. Церковь в Харбине имеет огромное влияние на молодежь, даже на советскую» [39].

В сентябре 1931 г. Япония начала захват Маньчжурии. В 1932 г. организованное японцами «Всеманьчжурское совещание» провозгласило создание нового государства Маньчжоу-го, которое формально возглавил последний цинский император Пу И. Советский Союз в условиях создавшегося японо-китайского конфликта предпочёл объявить о своём нейтралитете, Маньчжоу-го не признал de jure, согласившись, однако, с открытием на территории СССР консульских учреждений этого государственного образования. В сложившихся условиях Китайская Республика столкнулась с необходимостью срочного урегулирования отношений со своим соседом: уже 12 декабря 1932 г. Советский Союз и Китайская Республика возобновили дипломатические отношения после их разрыва в 1927 г. В Нанкине, ставшем столицей Китая, было открыто полномочное представительство (основной штат его работал в Шанхае), в других городах — консульские учреждения, общим числом 15, в том числе в Шанхае, Тяньцзине, пять в Синьцзяне (они не закрывались), семь в Маньчжурии и одно во Внутренней Монголии. Консульства в Маньчжурии в своё время были закрыты позднее прочих, в 1929 г., а возобновили работу ранее — в 1930 г., после подписания Хабаровского протокола об урегулировании конфликта на КВЖД [40]. Генеральное консульство СССР в Бейпине [41], законсервированное в 1927 г., вновь открылось ещё позже, только в 1937 г.

Необходимо признать, что многие советские дипломаты того времени не обладали глубокими познаниями в сфере культурных, религиозных, а, зачастую и правовых особенностей стран, с которыми устанавливались дипломатические отношения. Особенно ярко это проявилось в отношении Китая, где практически полностью отсутствовали специалисты, хорошо знакомые с местной культурой и историей. На это досадное обстоятельство обращает внимание М. В. Крюков, комментируя кадровые изменения в НКИД РСФСР, связанные, в частности, с увольнением ещё в 1920 г. с поста заведующего Отделом Востока наркомата китаеведа А. Н. Вознесенского. Анализируя упомянутую нами «Первую декларацию Карахана», он отмечает недостаточно высокий уровень тогдашней советской дипломатии: «На его (А. Н. Вознесенского — прот. А. М.) место пришли некомпетентные новички, которые практически ничего не знали о содержании важнейших внешнеполитических актов Советского правительства» [42]. Впоследствии, в 1933 г. от китайских дел был навсегда отстранён и Л. М. Карахан, один из творцов советской внешней политики на дальневосточном направлении.

Ни назначенный в 1932 г. полпредом СССР Д. В. Богомолов, до того исполнявший аналогичные обязанности в Варшаве и Лондоне, ни советники полпредства — генеральные консулы И. И. Спильванек и В. Н. Барков, специалистами по Китаю не были. Более того, среди всего дипломатического состава, прибывшего из СССР после возобновления дипотношений, китайским языком владел всего один сотрудник полпредства, драгоман И. М. Ошанин [43]. Это не могло не сказаться на взаимоотношениях советских дипломатов и православных священнослужителей и мирян Китая. Примером тому могут служить события 1933–1934 г. в Тяньцзине. Протоиерей Сергий Чан Фу, сын первого китайского мученика священника Митрофана Цзи, председатель «Общества православных китайцев», настоятель тяньцзинского храма, клир и прихожане которого по преимуществу составляли китайцы, претендовал на то, чтобы возглавить Миссию после кончины её 19‑го начальника архиепископа Симона (Виноградова). Не приняв назначение Заграничным Синодом на эту должность епископа Виктора (Святина), он через посредство митрополита Токийского Сергия (Тихомирова) обратился к Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому) и не просто был принят им под свой омофор, но и назначен временно исполняющим должность заведующего Православными Патриаршими приходами Китая [44].

Протоиерей Сергий Чан вовлёк в разрешение конфликта и советское дипломатическое представительство. В феврале 1934 г. он направил на имя Д. В. Богомолова обращение [45], в котором просил его оказать покровительство и помощь, в частности, в вопросе об имуществе Миссии в пользу православных китайцев, ссылаясь на неправильное его разрешение в Соглашении 1924 г., обстоятельства заключения которого были хорошо ему известны: Л. А. Афонина пишет, что «в середине 1920‑х гг. Сергий Чан выступал переговорщиком от имени Р[оссийской] Д[уховной] М[иссии в] К[итае] в диалоге с китайским правительством по вопросу о притязаниях правительства СССР на имущество Р[оссийской] Д[уховной] М[иссии в] К[итае]» [46]. По поводу обращения был сделан запрос в центральный аппарат НКИД СССР следующего содержания за подписью полпреда: «Посылаю Вам копию письма ко мне от местных руководителей „православных китайцев“ по вопросу об имуществе бывшей православной миссии в Китае. У нас нет абсолютно никаких данных об этих переговорах, которые были раньше по этому вопросу» [47]. Вместе с тем, немногим ранее, вопрос об имуществе Духовной миссии обсуждался в переписке советника полпредства В. Н. Баркова с НКИД СССР. Соответствующую докладную записку Барков направил во 2‑й восточный отдел наркомата 21 ноября 1933 г. [48], а в докладе в тот же отдел, датированном 24 декабря 1933 г., он писал: «За имуществом Духовной миссии слежу. В случае нужды наметим соответствующие мероприятия, которые представлю в НКИД» [49]. В. Н. Барков был одновременно и генконсулом СССР в Тяньцзине, поэтому обстоятельства конфликта не могли быть ему неизвестны.

Соответствующие разъяснения дал Правовой отдел народного комиссариата: «Вопрос о судьбе церковных имуществ совершенно точно предусмотрен соглашением об общих принципах для урегулирования вопросов СССР и Китайской Республикой от 31 мая 1924 г. (Пекинское соглашение). В III-й [50] декларации Вы найдете указание, что в отношении сооружений и земельной собственности Русской православной миссии подразумевается, что таковые принадлежат правительству СССР. Таким образом, китайское правительство признало, что СССР является собственником имущества Православной миссии» [51].

Странно здесь то, что по одному и тому же вопросу в НКИД обратились и полномочный представитель, и, напрямую, советник, ему подчинённый. Учитывая то, что Д. В. Богомолов был действительно опытным и талантливым дипломатом, делавшим всё возможное для подержания советско-китайских отношений на приемлемом для СССР уровне, да и В. Н. Барков как дипломат проявил себя с самой лучшей стороны [52], вышесказанное характеризует то отсутствие внимания, с которым Советское правительство относилось к проблемам Русской Православной Церкви вообще, и в Китае, в частности. Полпред именует Духовную миссию «бывшей», хотя она вполне открыто и успешно действовала в указанное время. Трудно понять, как Д. В. Богомолову, много времени по делам службы проводившему в Бейпине [53], где оставались многочисленные китайские учреждения и резиденции иностранных посольств, можно было не замечать огромной территории Бейгуаня [54], подворья Миссии, с его духовенством, храмами и колокольным звоном.

О роли советской дипломатии в жизни православных епархий Китая в последующие годы — с 1935 по 1944 гг. известно немногое. Японская оккупация сначала Маньчжурии, а затем и других провинций Китая практически исключила возможность контактов церковных представителей и советских дипломатических учреждений. Взаимоотношения между ними будут установлены и в полной мере проявятся в 1940‑е гг., сначала при массовом обращении русских, в том числе священнослужителей, проживающих в Маньчжурии, с просьбой о вступлении в советское гражданство, а затем и при возвращении Православия в Китае в юрисдикцию Московской Патриархии в 1945–1946 гг.

Таким образом, вследствие масштабных социальных и политических преобразований как в российском, так и в китайском обществе, кардинальным образом изменился характер существования Российской духовной миссии в Китае, изначально являвшейся церковно-государственной структурой Российской империи, что вынудило её адаптироваться к новым политическим реалиям и трансформироваться в полноценное религиозное учреждение, ставшее основой будущей Китайской Православной Церкви. В частности, это произошло вследствие реализации дипломатической стратегии Советского Союза, направленной, в том числе, на разрыв преемственности с дореволюционной Россией и отказ от признания легитимности её государственных и церковных институтов. Политическая ситуация в самом Китае в рассматриваемый период его истории, осложнившаяся японской агрессией и внутренними конфликтами, способствовала сохранению независимости Миссии и позволила ей в течение длительного времени сопротивляться прямому давлению со стороны советских представителей. Из сказанного можно сделать вывод, что взаимоотношения православной общины Китая с советской дипломатией продемонстрировали способность этой, хоть и небольшой, части Русской Православной Церкви сохранять свою самостоятельность даже в условиях резких политических изменений и внешнего давления.

Библиография

1. Андреева, С. Г. Пекинская духовная миссия в контексте российско-китайских отношений (1715–1917 г.): дис.… канд. ист. наук: специальность 07.00.15 «История международных отношений и внешней политики» / С. Г. Андреева; Инст. востоковедения РАН РФ. — Москва, 2001. — 195 с.

2. Афонина, Л. А. Восстание ихэтуаней и православные мученики в Китае / Л. А. Афонина; [отв. ред. А. В. Виноградов]. — Москва: Наука, 2021. — 224 с.

3. Баконина, С. Н. Декларация митрополита Сергия 1927 года и юрисдикционные конфликты за границей в свете событий на Дальнем Востоке / С. Н. Баконина // Вестник Православного Свято-Тихоновского государственного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. — 2008. — Вып. II:2 (27) (начало); II:3 (28) (окончание). — С. 63–74 (начало): 61–75 (окончание).

4. Барский, К. А. Полпредство СССР в Китае в 1933–1937 годах: сильные люди и сложные задачи, которые они решали / К. А. Барский // [Портал «Международная жизнь»]. URL: https://interaffairs.ru/news/show/26688 (дата обращения 20 ноября 2025 г.).

5. Васильева, Н. Советская дипломатическая служба в 1930‑х годах: китайское направление / Н. Васильева; А. Сидоров // [Портал «Международная жизнь»]. URL: https://interaffairs.ru/jauthor/material/2722 (дата обращения 20 ноября 2025 г.).

6. Герасимов, Д. И. Дипломатическая деятельность Л. М. Карахана на дальневосточном направлении СССР (1918 — начало 1930‑х годов): дис.… канд. ист. наук: специальность 5.6.1 «Отечественная история» / Д. И. Герасимов; МГУ им. М. В. Ломоносова. — Москва, 2024. — 300 с.

7. Дацышен, В. Г. История русско-китайских отношений. 1917–1949 гг. / В. Г. Дацышен; рец.: В. А. Бармин, Е. В. Савкович; Сибирский федеральный университет, Гуманитарный институт. — Красноярск: СФУ, 2023. — 216 с.

8. Кротова, М. В. СССР и российская эмиграция в Маньчжурии (1920- е — 1950‑е гг.): дис.… д-ра ист. наук: специальность 07.00.02 «Отечественная история» / М. В. Кротова; Санкт-Петербургский институт истории Российской академии наук. — Санкт-Петербург, 2014. — 536 с.

9. Крюков, М. В. К вопросу о разночтениях в тексте «Декларации Карахана» 1919 г. (опыт текстологического анализа) / М. В. Крюков // Общество и государство в Китае. — Т. XL. — Москва: ИВ РАН, 2010. — С. 222–238.

10. Линь Цзюнь. Советская дипломатия и Китай в 20‑е годы / Линь Цзюнь // Новая и новейшая история. 1997. — № 3. — C. 46–57.

11. Ломанов, А. В. Российская духовная миссия в Китае / А. В. Ломанов // Духовная культура Китая: энциклопедия: в 5 томах / Российская академия наук Институт Дальнего Востока.

Примечания и библиографические ссылки

[1] См.: Ломанов А. В. Российская духовная миссия в Китае // Духовная культура Китая: энциклопедия: в 5 т. Т. 2. Мифология. Религия. М., 2007. С. 556–558.

[2] Там же.

[3] Андреева С. Г. Пекинская духовная миссия в контексте российско-китайских отношений (1715–1917 г.): дис. … канд. ист. наук. М., 2001. С. 138.

[4] Потомки русских казаков, поселившихся в Пекине в 1685 г. после падения крепости Албазин.

[5] Андреева С. Г. Указ. соч. С. 159.

[6] Самойлов Н. А. Россия и Китай в XVII – начале XX века: основные этапы взаимоотношений // Россия и Китай: четыре века взаимодействия. М., 2013. С. 182.

[7] См.: Крюков М. В. К вопросу о разночтениях в тексте «Декларации Карахана» 1919 г. (опыт текстологического анализа) // Общество и государство в Китае. Т. XL. М., 2010. С. 222–238.

[8] Цит. по: Линь Цзюнь. Советская дипломатия и Китай в 20-е годы // Новая и новейшая история. 1997. № 3. С. 48.

[9] См.: Документы внешней политики СССР. Т. III. М., 1959. С. 213–216.

[10] См.: Дацышен В. Г. История русско-китайских отношений. 1917–1949 гг. Красноярск, 2023. С. 15.

[11] Герасимов Д. И. Дипломатическая деятельность Л. М. Карахана на дальневосточном направлении СССР (1918 – начало 1930-х годов): дис. … канд. ист. наук. М., 2024. С. 116.

[12] Один из лидеров обновленческого движения в России.

[13] Цит. по: Баконина С. Н. Церковная жизнь русской эмиграции в Китае в 1920–1940-е гг. (на материалах Харбинской епархии). М., 2014. С. 78.

[14] Там же. С. 79.

[15] Цит. по: Герасимов Д. И. Указ. соч. С. 137.

[16] См.: Документы внешней политики СССР. Т. VII. М., 1963. С. 331–335.

[17] Там же. С. 331.

[18] Там же. С. 353.

[19] Там же.

[20] Там же. С. 335.

[21] См.: Герасимов Д. И. Указ. соч. С. 147.

[22] См.: Линь Цзюнь. Указ. соч. С. 54.

[23] Цит. по: Баконина С. Н. Указ. соч. С. 103.

[24] Кротова М. В. СССР и российская эмиграция в Маньчжурии (1920-е — 1950-е гг.): дис. … д-ра ист. наук. СПб., 2014. С. 124.

[25] Дацышен В. Г. Указ. соч. С. 52.

[26] Цит. по: Дацышен В. Г. История Российской духовной миссии в Китае. М., 2010. С. 343.

[27] См.: Баконина С. Н. Указ. соч. С. 55.

[28] Там же. С. 83.

[29] Там же. С. 112.

[30] Там же. С. 123.

[31] Там же. С. 103.

[32] Мелихов Г. В. Маньчжурия далекая и близкая. М., 1991. С. 154.

[33] Там же.

[34] Цит. по: Баконина С. Н. Указ. соч. С. 104.

[35] См.: Баконина С. Н. Указ. соч. С. 104.

[36] Особый район Восточных провинций (территория вдоль КВЖД).

[37] Цит. по: Баконина С. Н. Указ. соч. С. 129.

[38] См.: Кротова М. В. Указ. соч. С. 264.

[39] Цит. по: Кротова М. В. Указ. соч. С. 265.

[40] См.: Кротова М. В. Указ. соч. С. 154.

[41] Название Пекина в 1928–1949 гг.

[42] Крюков М. В. Указ. соч. С. 223.

[43] См.: Васильева Н., Сидоров А. Советская дипломатическая служба в 1930-х годах: китайское направление // Международная жизнь. URL: https://interaffairs.ru/jauthor/material/2722.

[44] См.: Афонина Л. А. Восстание ихэтуаней и православные мученики в Китае. М., 2021. С. 177.

[45] Архив внешней политики РФ (АВП РФ). Ф. 0100. Оп. 17. П. 170. Д. 11. Л. 60–62.

[46] Афонина Л. А. Указ. соч. С. 177.

[47] АВП РФ. Ф. 0100. Оп. 17. П. 170. Д. 11. Л. 59.

[48] Там же. Л. 6.

[49] Там же. Л. 12.

[50] Речь идет о III Декларации, приложенной к Соглашению 1924 г.

[51] АВП РФ. Ф. 0100. Оп. 17. П. 170. Д. 11. Л. 63.

[52] См.: Барский К. А. Полпредство СССР в Китае в 1933–1937 годах: сильные люди и сложные задачи, которые они решали // Международная жизнь. URL: https://interaffairs.ru/news/show/26688.

[53] Посольство СССР до 1937 г. официально находилось в Пекине (Бейпине).

[54] Северное подворье Миссии в Пекине.

Источник: Милкин А., прот. Православие в Китае и советская дипломатия в 1917–1935 гг. // Труды Нижегородской духовной семинарии. 2025. №4 (29). С. 119–138.