Творчество Космы Иерусалимского, или Маюмского (ок. 675–752/754 гг.) занимает особое место в восточнохристианской литературной и литургической традиции [1]; [2]. Оно представляет ученую поэзию Иерусалима начала VIII столетия, повлияло на последующую византийскую и переводную литургическую письменность, являлось безусловным авторитетом для современников. Поэтический дар Космы получил признание уже в Византии: все его тексты, единственного из гимнографов, были полностью интегрированы при формировании нового корпуса литургических книг в IX в. в Константинополе в Минею и Триодь и используются в практике восточных Церквей по сей день. Вскоре после своего появления гимны Космы были переведены на древнегрузинский [3] и сирийский языки (и известны из трех версий нового Тропология [4]), немного позднее появились их переводы на славянский язык (напр., [5]; [6]).

Существенные расхождения в биографических данных поэта в разных версиях его жития заставляют относиться к ним критически [1]; [7]. Неизменно в агиографических текстах передается то, что жизнь Космы развивалась между двумя крупными культурными центрами Востока – Дамаском, где он, вместе с Иоанном (впоследствии названным Дамаскиным, † ок. 745 г.), своим ближайшим соратником, а вероятно, и сводным братом, получил воспитание и образование в семье Иоанна, отец которого был видным представителем гражданской администрации Сирии, и Иерусалимом (и лаврой Саввы Освященного в Палестине), где Косма и Иоанн подвизались как монахи и писали литературные сочинения. В христианскую Палестину они переехали после того, как культурный код Сирии после ее завоевания арабами в 636 г. постепенно менялся, а Палестина продолжала оставаться очагом христианской литургики и письменности. Там благодаря полученному в Дамаске блестящему образованию они приняли участие в развитии литургического чина и разработке для него обновленной редакции главного гимнала Иерусалимской Церкви Тропология, вывели поэзию на качественно иной уровень, создав литературные шедевры, которые уже в Византии привлекали внимание комментаторов, таких как Михаил Пселл († ок. 1078), Федор Продром (XII в.), Григорий Пардос († 1156) и др. [8, о. 179–209].

Творчество Космы с литературоведческих позиций и в перспективе позднейшей, византийской традиции подробно исследовал в 1979 г. в своей по сей день актуальной работе Феохарис Деторакис [8], опираясь на известные тогда греческие рукописи и печатные издания. После открытия в 1975 г. в монастыре святой Екатерины на Синае (Египет) древних иерусалимских памятников стало возможным осуществить ревизию творчества Космы с точки зрения Sitz im Leben, оценить написанное им в контексте той литургической традиции начала VIII в., с центром в Иерусалиме, в которой он работал и которая определяла задачи и специфику гимнов, созданных как функционально-литургическая, а не просто религиозная поэзия.

В статье на основании двух выявленных мной и ранее не известных древнейших источников гимнов Космы реконструируются его новаторские приемы работы с поэтическим, лекционарным, гомилетическим материалом, круг цитируемых источников, осуществляется анализ вклада поэта в реформирование принципов создания новых текстов, развитие иерусалимской и шире византийской гимнографии.

Древнейшие источники канонов Космы

a. Sinai Greek NF MG 56+5 (=MG 56+5, IX в.), 245 л.[1] [9, p. 142, 150]; [10, c. 28 –93]; [11]. Неизданный греческий нотированный фрагмент нового Тропология (далее – НТр) из одного из соборов на Синайском полуострове или в Египте, следовавший, согласно начальной рубрике, чину храма Воскресения в Иерусалиме («С Богом Тропологий всех святых праздников на весь год, согласно канону святой [церкви] Воскресения Христа, Бога нашего»)[2]. Рукопись не имеет регулярной диакритики и знаков ударения, что позволяет датировать ее внутри периода 2-й пол. VIII в. до 1-й трети IX в. [12, с. 25–28, 44], а принимая во внимание региональное происхождение кодекса, склониться ко второй грани датировки.

Сохранились 73 рубрики с гимнами вечерни, утрени, литургии апостола Иакова от предпраздства Рождества (24 декабря) до памяти Иосифа Аримафейского (12 июня), с интегрированными службами периодов Великого поста и Пятидесятницы. Релевантность гимнала кафедральной традиции подтверждает включение в него гимнов чина освящения мира, совершаемого епископом.

В сборник входят иерусалимские, а также отдельные заимствованные константинопольские и региональные египетские тексты [11]. Шесть гимнов атрибутировано писцом Косме монаху (Κοσμᾶς μοναχός), еще несколько его гимнов переданы без указания имени.

б. Российская Национальная Библиотека Греческая 29 (VIII–IX вв.). 4 л. Неизданный фрагмент НТр (?). Сохранилось 2 обрезанных пергаментных листа размером 145 на 102; текст размещен в одну колонку, число строк на листе 20. Листы сжаты гармошкой, обрезаны, запачканы, но текст частично поддается прочтению. В XIX в. на листы были наклеены библиотечные ярлыки с порядковым номером рукописи и листа (напр., «XXIX/2»). Кодекс выполнен палестинским унициалом, имеющим незначительный наклон вправо. Основной текст написан коричнево-черными чернилами, рубрики – киноварью. Датировка кодекса колебалась внутри периода VIII–X вв.: Елена Эдуардовна Гранстрем датировала кодекс VIII веком, Константин Тишендорф и Эдуард Муральт – VIII–IX вв., Афанасий Пападопуло-Керамевс – IX–X вв.[3] Гранстрем первая указала на отсутствие надстрочных знаков, что позднее Борис Львович Фонкич использовал в своей классификации маюскула как определяющий критерий в пользу более ранней датировки: 60–80-е годы VIII в. – 30–40-е годы IX в. ([12, с. 45]). От литургической продукции своего времени рукопись отличала высокая грамотность.

Фрагмент был приобретен Императорской Публичной (ныне Российская Национальная) библиотекой в конце 1858 г. [13, с. 22] у немецкого богослова Тишендорфа (1815–1874 гг.), который привез ее из экспедиции на Восток и в 1855 г. издал первое краткое описание, определив содержание как «литургический текст»[4] [14, p. 12, tab. № 14]. В Отчете ИПБ за 1858 год состав сборника был уточнен как «Два отрывка… церковных песнопений; первый заключает в себе 8-ю песнь 3-го гласа, а второй – 4-ю песнь на Сретение Господне»[5]. А в 1864 г. Муральт, составитель первого каталога греческого собрания ИПБ указал отдельные инципиты и два славянских соответствия, для ирмосов 4-й и 8-й песен этого канона [15, p. 16–17]. Дальше Пападопуло-Керамевс, опираясь на Муральта, определил фрагмент как «Отрывок из Минеи служебной февральской»[6] и как «Отрывок служ. канона εις τὴν ὑπαπαντὴν. Κοσμᾶ Μελωδοῦ»[7]. По непонятной причине Гранстрем и Лебедева, игнорируя предшествующую традицию, неверно обозначили рукопись в своих каталогах, которыми пользуются исследователи сегодня, как «Триодь?» [16, с. 216–243, 231], «Литургический текст. Триодь?» [17, с. 71]. Это еще один древнейший источник НТр с каноном на Сретение Космы: читаются песни 3 (частично), 4, 5 (частично), 8, 9 (частично)[8].

Проект нового тропология

Когда Косма и Иоанн на рубеже VII и VIII вв. перебрались из Сирии в Палестину, в Иерусалиме, в храме Воскресения, и на территориях влияния иерусалимского чина, то есть в Палестине и на Синае, богослужение совершалось по двум книгам: 1) Лекционарю и 2) Тропологию. Обе книги сохранились преимущественно в грузинских переводных памятниках. Грузинский Лекционарь (далее – ГЛ) V–VIII вв. [19] содержал календарь, библейские чтения, респонсориальные псалмы и аллилуарии, единичные гимны на праздники подвижного и неподвижного кругов от кануна Рождества (24 декабря) до освящения храма Софии в Константинополе (23 декабря), триодный цикл, приложение с общими последованиями. Старая редакция Тропология, или Древнего Иагдари (далее – ДИ), включала гимнографию IV–VIII вв. для вечернего и утреннего богослужения, литургии апостола Иакова на изменяемые и неизменяемые праздники года, с Рождества Христова (25 декабря), предваряемого Благовещением, воскресными и покаянными тропарями на 8 гласов (иссл.: [20, с. 419–424]; [21]; изд.: [22]; [23]; [24]). И хотя прямых исторических свидетельств об обстоятельствах создания новой редакции Тропология не сохранилось, однако предпосылки для этого к VIII в. сложились. Во-первых, стал явным дисбаланс между разработанной календарной системой ГЛ и ограниченным составом ДИ, когда большая часть служб года отправлялась по общим чинам, представленным как в ГЛ, так и в ДИ[9]. Во-вторых, ДИ отличала композиционная неоднородность, т.к. сборник пополнялся гимнами на протяжении нескольких веков, и под отдельными датами накопилось по несколько вариантов текстов, на другие гимнов не было совсем, какие-то каноны имели три-четыре песни, другие – девять и т.д. В-третьих, тогда как византийская богословская письменность была к этому времени экзегетически развитой, архаичные гимны пересказывали и цитировали читавшиеся в соответствующие дни отрывки из Лекционаря, как например, гимн 2-й недели поста, один из немногих включенных в НТр архаичных текстов:

Таким образом, стояли три задачи: 1) календарно-репертуарная, т.е. замена общих служб особыми, 2) композиционная, т.е. унифицикация общего плана гимнала и структуры гимнографических единиц, 3) интерпретационно-художественная, т.е. повышение художественно-богословского уровня экзегезы и поэтики. Эти задачи были решены с появлением в Иерусалиме Космы и Иоанна, а новая редакция, судя по греческим, грузинским и сирийским рукописям VIII–X вв. [11][10], достаточно быстро и повсеместно сменила старую.

Календарно-репертуарные инновации

Иван Алексеевич Карабинов, сопоставляя композицию самогласных стихир, атрибутированных в поздневизантийских Стихирярях Косме и Иоанну, на воскресение Ваий и дни Страстной недели, заметил, что «один поэт дополняет другого», предположив, что песнописцы работали по единому плану [25, с. 112–114]. Данные MG 56+5 подтверждают интуитивную догадку ученого. Они сконцентрировались на ключевых службах года, таких как Рождество, Крещение, Пасха и др., составляя на праздник без предпразднства один канон (напр., Сретение), а в случае наличия предпразднства два канона (напр., Рождество, Богоявление). Это гимны (см. Приложение: Гимны на первое полугодие в ГЛ, ДИ, НТр):

1) на ранее существовавшие в ДИ большие (вмч. Георгия [22, p. 437–448], явления Креста [22, p. 449–471]) и великие праздники (Богоявления [24, p. 359–366], Сретения [24, p. 389–405]) и т.д.;
2) святым, память которых отмечена в ГЛ и которым в ДИ не имелось особого последования, или имелось неполное последование / неполный канон (напр. свв. Давиду и Иакову полагались только гимны литургии [24, p. 275–277], службы свт. Василию Великому, Вавиле Никомедийскому, Григорию Назианзину, прп. Евфимию отсутствовали, и их совершали по общему чину) и т.д.;
3) святым, память которых не отмечена ни в ГЛ, ни в ДИ (напр., преподобным, убитым на Синае и в Раифе).

Согласно атрибуциям в MG 56+5, на первое полугодие «Космой монахом» (Κοσμᾶς μοναχός) были составлены шесть канонов, «Иоанном монахом» (Ἰωάννης μοναχός) – восемь[11]. Помощники Космы и Иоанна работали над канонами второго ряда, на менее значимые праздники (весь план: [10, с. 195–235]), опираясь на мелодико-поэтические модели, ирмосы и подобны, разработанные Иоанном и Космой [8, σ. 167–221][12]. Из архаичных гимнов в НТр вошли единичные, как 12 самогласных стихир Великой пятницы, атрибутированные в МG 56+5 Кириллу Иерусалимскому (§ 38, л. 224, ср. [22, p. 374–380]), гимн Крещения «Просветителя нашего» (л. 254, ср. [24, p. 313]). В целом произошла полная смена репертуара, строившегося теперь по новым принципам.

Структурно-композиционные и интерпретационно-поэтические инновации

Структурно-композиционные и интерпретационно-поэтические принципы были разработаны, прежде всего, для канона, основной гимнографической единицы. Новые технические параметры канона можно разделить на безусловные и факультативные. Безусловным стал отказ от вариативности структуры канона и стабилизация его формы: все каноны Космы, как и Иоанна, в отличие от канонов ДИ, состоящих из трех, четырех и девяти песен, имели восемь (1, 3–9), кроме канонов Страстной недели. Обязательным стало использование разработанных ирмосов нового типа, которые соотносились с соответствующей библейской песнью и одновременно служили поэтико-мелодической моделью для остальных тропарей, тогда как в ДИ тропари следовали прямо за библейской песнью [10, с. 64–72]. С помощью таких ирмосов менее опытные авторы могли самостоятельно составлять каноны [28][13].

К факультативным, или авторским, параметрам можно отнести рефрен и акростих [8, σ. 119–126]; [10, с. 80–84]. Использование рефрена, безусловно, имело историко-литургическую и практическую причину: он служил соединительным элементом между библейской песнью (рефрен цитировал ее слова, как «Славно бо прославися», «Господа пойте и превозносите Его во веки» и т.д.) и тропарями. Однако если в ДИ рефрен присутствовал, как правило, в 1-й, 7-й, 8-й песнях, то Косма включал его в большинство песен канона, синтезировав практику ДИ и художественный прием древнего сирийского кондака с рефренами в каждом иколе [29]: напр., в каноне Сретения помещены рефрены «поим Господеви, славно бо прославися» (песнь 1), «исполнишася вся Твоего хваления» (песнь 4), «Бога, Света невечерня, и миром владычествующа» (песнь 5), «благочестно поюще: благословен Бог отец наших» (песнь 7), «благословите вся дела Господня Господа, и превозносите во вся веки» (песнь 8). Подобная избыточность рефренов осталась индивидуальной характеристикой канонов Космы, равно как и регулярное употребление акростихов [8, σ. 119–126] – оба приема требовали незаурядного мастерства и не могли стать критерием технического стандарта[14].

Интерпретационно-поэтические инновации

Также интерпретационно-поэтические параметры не поддавались стандартизации, и именно здесь наиболее ярко проявился талант Космы, благодаря чему он был поставлен историком и поэтом Никифором Каллистом Ксанфопулом († ок. 1350) во главе всех выдающихся гимнографов Византии, «соплетших мелосы гимнов божественных» [30, р. 239][15]. Основа интерпретационно-поэтического метода Космы заключалось в том, что он, 1) отталкиваясь от лекционарного уставного чтения дня, создавал собственное оригинальное толкование, опираясь на всю полноту существоваших до него богословских интерпретаций (см. подробнее § Конкретный пример: канон на Великий четверг), 2) впервые широко интегрировал античную лексику в христианскую литургическую поэзию[16]. Деторакис, характеризовавший Косму как «ученого» поэта-«аристократа», выявил в его канонах архаичные лексемы Гомера, Гераклита, Еврипида, Геродота, Аристотеля, Фукидида, Эсхила, Пиндара и других писателей и поэтов Античности: наир., τό όμόστολον ψυχής... σώμα («сообразное душе... тело», в. понедельник / Эсхил), άπήμαντος («невредимый», Гомер, Пиндар, Эсхил), βασίλεια («царица», Гомер, Эсхил), διά κενής («праздно», Еврипид, Фукидид), φύτλη («поколение, род», Пиндар) [31]; [8, σ. 133, 133–138]; также [26][17]. Речь идет не о прямом цитировании, но о проявлении эрудиции и литературной памяти поэта. В отдельных же случаях Косма именно цитировал раннехристианских авторов:

№ 1. Ирмос 1-й песни канона на Рождество Космы = Слово 38 Григория Богослова, произнесенное в 379–380 гг. в Константинополе [32, p. 83–84]

№ 2. Ирмос 5-й песни канона на Сретение Космы / Слово на Сретение Григория Богослова [18, p. 95–96]

Подобные заимствования объяснялись «сущностной анонимностью литературы ветхозаветного типа» [33, с. 20], где индивидуальное «авторство… функционально замещало понятие личного авторитета» (под которым понимались Священное писание и «общая для всего Востока культура мудрого афоризма») [33, с. 21] и попыткой встроить тексты литургии в общее богословско-эгзегетическое пространство.

Конкретный пример: канон на Великий четверг

Канон на Великий четверг, одна из вершин творчества Космы, уже в Византии получил широкий резонанс — Михаил Пселл переложил канон ямбическим триметром и составил прозаическое толкование на последний тропарь 9-й песни, а Никита Пафлагонский (IX в.) подготовил комментарий на 2-й тропарь 9-й песни; кроме того, канон был взят за образец для позднейших канонов на предпразднство Рождества и Богоявления [8, о. 202—204].

Косма включил этот канон в общий цикл полных и неполных канонов Страстной недели, заместив соответствующую гимнографию ДИ:

Через весь цикл проходил один акростих, сложенный ямбическим триметром[18]:

Написание полного канона на четверг было обусловлено экстраординарным значением дня, в который произошла Тайная вечеря и была установлена Евхаристия, центральное событие для христианства, наравне с Воскресением Христовым. В своем каноне Косма изменил вектор интерпретации дня, ранее построенной на пересказе поэтами ДИ сюжетов о Тайной вечери, умовении ног, предательстве Иуды — именно эти библейские чтения звучали в среду вечером, в четверг утром и вечером (см. Приложение: Гимны на Великий четверг в ГЛ, ДИ, НТр). Косма же создал метафорическое толкование, главным действующим лицом которого был не исторический Христос, а богословское понятие Премудрость Божия, или София. Евангельские простейшие нарративы Косма заменил символами и догматическими рассуждениями, созданными в контексте богословия Кирилла Александрийского, Киприана Карфагенского и более близких ему по времени Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина. Точкой отсчета для построения и разработки развернутой метафоры Евхаристии как трапезы Премудрости, прообразовавшей сегодняшнюю трапезу Христа и Его учеников, и домостроительства Божия Косма избрал ветхозаветное чтение Великого четверга из книги Притчей, звучавшее в начале литургии [19, I, § 634]:

Это чтение уже в ранней христианской письменности воспринималось как символическое описание Евхаристии. Одно из первых таких толкований принадлежало Киприану Карфагенскому († 258), представителю Северо-Африканской мистической школы [34, с. 391]:

Позднее оно упоминалось в монострофе Великого четверга в ДИ на умовение рук «Аллегорическое предсказание пророка сбывается днесь: Премудрость построила себе дом» [22, p. 353, перевод мой. – А.Н.], у Космы же получило заметное развитие[19]. Исторические события дня, такие как Тайная вечеря, преподание тела и крови ученикам, предательство Иуды, шествие на страдание, умовение ног, он толковал в догматическом ключе, начиная с воплощения Премудрости, принесения Ее в жертву за человечество, искупления и кончая возможностью обожения и спасения человека:

Реконструкция источников автора затруднена тем, что не всегда ясно, имеем мы дело с цитатой, обращением авторов к третьему источнику или общим местом. Так поиск по электронной базе Thesaurus linguae graecae показывает, что «бесконечная Премудрость» (ἄπειρος σοφία, встречается у Иоанна Златоуста, Афанасия Александрийского, Максима Исповедника), «нетварное Слово» (ἄκτιστος Λόγος, у Кирилла и Афанасия Александрийских, Иоанна Златоуста), скорее всего, являются общими местами. А специальные понятия, такие как «соединенная со Мною природа человека» (φύσις ἡ ἑνωθεῖσα μοι, песнь 9), почерпнуты у конкретного автора, как Максим Исповедник, который в «Вопросоответах к Фалассию» говорит о «соединенной Слову природе» (ἑνωθεῖσα τῷ λόγῳ φύσις, № 13 [35]). Ему же принадлежит цитируемая Космой в 9-й песне христологическая формула: «из которых Я, в которых Я и которые — Я» (ἐξ ὧν, ἐν οἷς, ἅπερ ἐστί, 55) [28, c. 526–528]; [5].

Другой богословский термин, «способ взаимообмена [свойств]» (τρόπος τῆς ἀντιδόσεως, песнь 9), заимствован Космой у Иоанна Дамаскина, указывавшего, что качества, присущие Божественной природе, в Боговоплощении стали принадлежать и человеческой природе [37, гл. 48]. Так метафору Евхаристии Премудрости с учениками Косма расширил обсуждением основ догматического учения о свойствах Христа и домостроительства Божия о человеке [38].

Заключение

1. Предпосылками к созданию новой редакции Тропология, основного гимнала в Иерусалиме и зонах его влияния — в Палестине и на Синае, стали: 1) дисбаланс между развитой календарной системой Грузинского Лекционаря и сжатым составом Древнего Иадгари, 2) композиционная неоднородность разновременных текстов IV—VII вв. ДИ, 3) элементарное содержание архаичных гимнов, составленных из лекционарных цитат и просительных формул в сравнении с насыщенной византийской богословской эгзегезой тех же сюжетов.

2. На основании выявленных мной древнейших рукописных источников гимнов Космы Маюмского VIII—IX вв., Sin. Gr. MG NF 56+5, РНБ Греч. 29, реконструирован его вклад в обновление Тропология и решение календарно-репертуарной, структурнокомпозиционной и интерпретационно-поэтической задач. Косма составил гимны: 1) на ранее существовавшие в ДИ великие праздники, 2) святым, которым в ДИ не имелось особого последования или имелись неполные. Он зацементировал форму канона из восьми песен (1, 3—9), за исключением канонов Страстной недели; разработал ирмосы нового типа, которые соотносились с библейской песнью и служили моделью для тропарей. И, наконец, Косма интерпретировал лекционарные уставные чтения в общем контексте византийского богословско-гомилетического наследия, создавая свое уникальное толкование; впервые широко включил античную лексику в литургическую поэзию; в каноне Великого четверга, на основании чтения дня (Притч. 9, 1—12) и с учетом богословия Киприана Карфагенского, Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина, создал метафору Евхаристии как трапезы Премудрости, прообразовавшей трапезу Христа с учениками, усилив образ античными лексемами и собственными неологизмами.

3. Благодаря вкладу в обновление иерусалимской гимнографии уже в Византии Косма завоевал пальму первенства, по свидетельству Никифора Каллиста Ксанфопула, и всеобщее признание через включение всех текстов, единственного поэта, в последующую традицию.