Вопрос о теологической переинтерпретации еврейской Библии в ее греческом переводе – один из важнейших для изучения Септуагинты[1]. Особое внимание исследователей в связи с данной темой привлекала и привлекает Псалтирь. «Псалтирь Септуагинты – не только перевод, но еще и документ религиозной, интеллектуальной и политической жизни эллинистического иудаизма», – пишет Шейпер (Schaper 1995: 41). Противоположная позиция представлена, например, Аустерманом, который считает, что идеи о самостоятельном богословии Септуагинты имеют скорее характер априорных постулатов, чем текстуально доказанных положений (Austermann 2003: 21).

Сам Аустерман (2003) предпринял анализ употребления в Септуагинте слова νόμος («закон») и родственной ему лексики. В библейских книгах, переведенных с еврейского, слово νόμος встречается 246 раз, в том числе 69 раз в Пятикнижии и 38 раз в Псалтири. 189 раз словом νόμος передается многозначное евр. слово הרות (torah), которое имеет более общий смысл ‘наставление, (по)учение, предписание’; оно может обозначать, например, изречения оракула, ритуальные предписания, наставления родителей детям, откровение Бога и под.; в поздних библейских текстах (в том числе в поздних псалмах) слово הרות часто употребляется как обозначение Пятикнижия. (О соотношении νόμος и הרות см. также работу: Брагинская, Селезнев, Шмаина-Великанова 2016.) В результате того, что устойчивым эквивалентом слова הרות в Септуагинте становится νόμος, в ней происходит изменение первоначального смысла еврейского текста: усиливается акцент на законе. Откровение Бога понимается прежде всего как продиктованный Им Закон, а Бог – как Законодатель. Но входило ли это в намерения переводчиков?

Помимо самого слова νόμος, в Септуагинте употребляются различные его производные. Чаще всего это слова, образованные с помощью отрицательной приставки ἀ- (ἀ- privativum): ἀνομία, ἄνομος, ἀνομέω, ἀνόμημα – но также и слова других словообразовательных моделей: νομοθετέω, νομοθέτης, παρανομέω, παρανομία, παράνομος. В тексте еврейского оригинала этим словам соответствует около двух десятков различных еврейских лексем, не родственных друг другу и совершенно не связанных со словом הרות. В греческом переводе соответствующие пассажи еврейского оригинала так или иначе соотнесены с законом (референты данных слов оказываются «законными» либо «беззаконными»). Поскольку подразумевается Закон, восходящий к Божественному Законодателю, во многих местах появляется новый смысл – даже там, где в еврейском оригинале непосредственной связи с Законом Божьим не просматривается.

Но – опять же – отражают ли эти изменения смысла сознательную богословскую позицию переводчика?

Особенно много слов, содержащих корень νομ-, в греческом переводе Псалтири, где евр. הרות и греч. νόμος связаны взаимно-однозначной связью. С одной стороны, הרות последовательно передается в греческом переводе Псалтири как νόμος (в других книгах Ветхого Завета для הרות могут иногда использоваться эквиваленты, не связанные с νόμος, а именно λόγος, διαθήκη, κρῖμα). С другой стороны, за словом νόμος в греческой Псалтири всегда стоит הרות в еврейском оригинале (в других книгах Библии νόμος может в ряде случаев передавать иную еврейскую лексику). При этом перевод Псалтири в целом очень буквальный, переводчик, насколько возможно, следует своему Vorlage, старается как можно полнее передать не только содержание, но и форму текста, пытается даже сохранить в переводе то же количество слов, что и в оригинале (Austermann 2003: 102–104).

Ощутимые отличия перевода Псалтири от масоретского текста если и встречаются, почти всегда носят такой характер, что их следует объяснить иным Vorlage (Austermann 2003: 164).

Тов отмечал, что «в Септуагинте можно увидеть ясную тенденцию в отношении псалмов: различные виды греха обозначаются как ἀνομία, и различные виды грешников – как ἄνομος» (Tov 1987: 145). Еще в 1912 г. Флашар заявил: «...если переводчик Псалтири снова и снова пишет ἀνομία, то не указывает ли это на то, что он по существу интерпретирует грех как действие против νόμος τοῦ Θεοῦ и что осмысление Закона Божьего как универсального руководства для всей жизни человека, любых ее сторон, столь существенно для переводчика, что он “вчитывает” этот термин в свой текст всюду, где это только возможно?» (Flashar 1912: 145).

Аустерман ставит такую интерпретацию под сомнение: прежде чем говорить о преднамеренном изменении текста по экзегетическим или богословским мотивам, нужно постараться оценить воздействие иных факторов, в первую очередь языковых и литературных, которые могут оказаться более простыми причинами наблюдаемых нами различий между еврейским и греческим текстами (Austermann 2003: 171). К числу таких факторов, по Аустерману, относятся:
– возможность иного еврейского Vorlage в основе греческого перевода;
– возможность того, что переводчик огласовал еврейское слово иначе, чем оно огласовано в масоретском тексте;
– влияние ближайшего контекста;
– возможность того, что переводчик учел параллельные места в других частях книги или в других книгах Библии;
– стилистические факторы (аллитерация, метр);
– затруднения переводчика в подборе греческого эквивалента;
– непонимание переводчиком еврейского слова;
– сходное звучание различных еврейских слов.

Для Псалтири особенно важно, что греческий переводчик имел возможность опираться на уже существовавший перевод Пятикнижия. Последовательно передавая הרות как νόμος, переводчик Псалтири, скорее всего, делал это просто потому, что так поступали его предшественники, переводчики Пятикнижия, которые были для него авторитетом.

Что касается слов ἀνομία, ἄνομος переводчик вводит их в свой текст по другой причине. Образование слов с помощью ἀ-privativum – весьма продуктивный метод словообразования в греческом языке, не имеющий продуктивного аналога в еврейском. Для передачи еврейских слов, означающих негативное поведение, переводчику было естественно использовать в качестве эквивалентов такие производные, как ἀνομία (реже παρανομία) и ἄνομος (реже παράνομος). В такой модели перевода не обязательно видеть какие-то сознательно поставленные богословские цели. Эта модель используется в Септуагинте не только для слов, связанных с νόμος, но также, например, для слов, связанных с δικαιοσύνη (стандартное греческое соответствие еврейскому קדצ ‘праведность’): для обозначения проступка последовательно применяется слово ἀδικία (Austermann 2003: 180–181).

Благодаря своей принадлежности к абстрактной лексике слово ἀνομία может не только обозначать действия, совершенные вопреки закону, но также служить обобщающим обозначением разных дурных действий и поступков. Если в каком-то случае переводчику трудно было найти точное греческое название для конкретной разновидности недолжного поведения (а при многообразии такого рода терминов в еврейской Псалтири это легко себе представить), хорошим выходом являлось использование слова ἀνομία. Это особо важно с учетом большой разницы в методах словообразования в еврейском и греческом языках. Работа переводчика значительно облегчается, если он не ищет в каждом отдельном случае новые греческие термины для передачи различных еврейских слов, а употребляет один и тот же греческий эквивалент (число разных еврейских слов, передаваемых в Септуагинте как ἀνομία, доходит до четырнадцати). Аналогично можно объяснить, почему переводчик столь часто прибегает к другим абстрактным греческим словам – ἁμαρτία ‘грех, провинность’, ἀδικία ‘несправедливость, неправедность’, ἀσέβεια ‘нечестие, кощунство’, которые также соответствуют в Септуагинте целому ряду еврейских лексем (отметим, что ἀδικία и ἀσέβεια образованы с помощью α- privativum, как и ἀνομία). Употребление такого рода универсальных эквивалентов иногда может служить целям гармонизации отрывка с другими частями текста.

Надо учитывать, что ситуация переводчика, чувствовавшего за греческим текстом его еврейский прототип, радикально отличается от ситуации грекоговорящего читателя, не знающего еврейского языка. Аустерман подчеркивает, что методологически очень важно разграничить интерпретацию исходного текста, которая была произведена переводчиком, и последующее восприятие перевода читателем. Если читать греческую Псалтирь в отрыве от стоящего за ней еврейского текста и без учета особенностей переводческой техники, может действительно создаться впечатление, что в ней одной из главных тем являются «Закон», «беззаконие» и «беззаконники». Однако если говорить не о восприятии Псалтири последующими поколениями грекоязычных читателей, а о моменте ее перевода на греческий, надо сказать, что работа Аустермана достаточно аргументированно ставит под сомнение гипотезу о том, что выбор греческих слов типа ἀνομία, ἄνομος, ἀνομέω обусловлен сознательной богословской позицией переводчиков.

***

Дискуссия, кратко изложенная выше, вряд ли может считаться законченной. В рамках исследования, результаты которого отражены в данной статье, мы обратили внимание на другую, смежную проблему: одинаково ли тенденция к использованию в Септуагинте слов, производных от νόμος, отражена в разных книгах Библии и заметна ли у этой тенденции какая-то динамика.

Прежде всего, надо сказать, что в переводе Псалтири слова ἀνομία, ἄνομος и ἀνομέω употребляются гораздо активнее, чем в переводе Пятикнижия (см. таблицу 1).

В ходе нашей работы мы проследили, какие еврейские слова стоят в тексте оригинала за тремя наиболее употребительными производными греческого νόμος – ἀνομία, ἄνομος, ἀνομέω, – а затем посмотрели, насколько часто встречается эти слова в еврейской Библии и насколько часто они передаются производными от основы ἀνομ-. Результаты приведены в таблице 2. Еврейские слова, которые в Псалтири Септуагинты чаще всего переводятся производными от основы ἀνομ-, – это ןוֹעָ, עשָׁר, ןוֶאָ и עשַׁפָּ. Другие слова передаются производными от основы ἀνομ- гораздо реже.

Общеизвестно, что переводчики различных книг Септуагинты (и Псалтири, в частности) были склонны опираться на Пятикнижие, переведенное раньше других библейских текстов, как на своего рода «словарь». Это, как мы уже видели, верно для νόμος. Однако в том, что касается употребления слов ἀνομία, ἄνομος и ἀνομέω в Псалтири, преемственности с Пятикнижием не наблюдается. В Псалтири данная лексика употребляется весьма часто, тогда как в переводе Пятикнижия она используется редко и не закрепляется за теми или иными еврейскими терминами.

Вглядываясь в табл. 2, мы видим, что «экспансия» основы ἀνομ- происходит буквально у нас на глазах: в относительно позднем (предположительно, 2 в. до н. э.) переводе Псалтири тенденция к употреблению слов с этой основой намного более явственна, чем в Пятикнижии, с которого началась история перевода Библии на греческий (1 половина 3 в. до н. э.).

В Пятикнижии греч. слова с основой ἀνομ- используются для передачи евр. слов ןוֹעָ, המִָּז и производных от корня תחשׁ. При этом только в случае слова המִָּז можно говорить, что перевод лексемами с основой ἀνομ- является для греческого Пятикнижия основным или предпочтительным (3 раза из 4).

Производные с основой ἀνομ- передают в Пятикнижии слово ןוֹעָ, которое означает ‘беззаконие’, ‘преступление’, но все же и для передачи ןוֹעָ в Пятикнижии чаще используются производные от ἁμαρτ-.

В Псалтири, напротив, греч. слова с основой ἀνομ- используются уже для перевода восьми евр. слов, причем для пяти из них (ןוֹעָ, המִָּז, ןוֶאָ, הלָוְעַ, עשַׁפָּ) – становятся стандартными эквивалентами (употребляются более чем в 50% случаев, суммарно 67 раз из 89).

Особняком стоят в этом отношении производные от евр. корня תחשׁ ‘уничтожать, уничтожение’. В Пятикнижии они несколько раз (7 раз из 33) передаются производными от основы ἀνομ-, в Псалтири – ни разу (Псалтирь предпочитает переводы διαφθείρω, (δια)φθορά). Эта особенность не меняет, тем не менее, общей тенденции.

Важно, что рассматриваемая еврейская лексика относится к частотной, поэтому нельзя считать, что переводчик воспользовался словами общего и абстрактного значения из-за трудностей в понимании еврейских терминов. Едва ли в обсуждаемых ситуациях переводчик мог неправильно прочесть или огласовать еврейские слова, едва ли перед ним был иной Vorlage. Если бы переводчик всего лишь стремился упростить свою задачу, он вряд ли стал бы действовать вразрез с традицией перевода Пятикнижия. Он ведь наверняка знал о том, как данная еврейская лексика передается в Пятикнижии, но выбрал другие греческие эквиваленты. Таким образом, в данном случае появляются серьезные основания думать об экзегетических мотивах переводчика.

Однако употребление слов ἀνομία, ἄνομος и ἀνομέω при передаче еврейской лексики, относящейся к негативным поступкам и качествам, имеет свои границы. Эта греческая лексика никогда не используется для перевода такого фундаментального для Библии слова, как ערַ ‘зло’, которое всегда передается иначе. Данное еврейское слово встречается в Псалтири 44 раза, т. е. на таком же уровне частотности, что ןוֹעָ и ןוֶאָ, но оно никогда не передается производными от νόμος. «Зло» и «беззаконие» – это разные понятия для переводчика Септуагинты.

***

Если все же, вопреки Аустерману, широкое использование основ νομ- и ἀνομ- в греческих переводах Библии отражает определенные религиозные или идейные явления в иудеоэллинистической культуре («легализм»), то отмеченный нами факт распространения этого феномена в более поздних переводах (Псалтирь) по сравнению с более ранними (Пятикнижие) значим не только для истории перевода Библии на греческий, но и для истории самосознания иудеоэллинистических общин.